— Евгений Алексеевич, что послужило для Вас толчком к тому, чтобы пойти на выборы в первую Госдуму РФ, стать депутатом?

Федоров Евгений— Я был «освобожденным» депутатом Ленобласти в 1993 году, когда нас незаконно распустили указом Ельцина и возник эффект сопротивления. Тем более, что Ленинградская область была местом сосредоточения сопротивления этому указу. Это и послужило толчком для избрания. К тому времени я уже был довольно известным политиком.

— Вы выдвигались по одномандатному округу?

— Да, по одномандатному, в который вошла добрая половина Ленинградской области.

— В последующем Вы также по одномандатному округу выдвигались или уже по списку?

— Нет, это был единственный раз. В остальные разы – по спискам.

— Вы участвовали в пяти выборных кампаниях, скажите, они как-то качественно изменялись? С технологической точки зрения?

— Менялось только то, что кампания все меньше зависела от кандидата и больше зависела от финансистов, то есть от спонсоров. Первые выборы делались вообще без денег. На первых выборах я выдвигался от Российского движения демократических реформ Анатолия Собчака, а против меня выступал «Выбор России» Гайдара и Чубайса. Так вот, половина их избирательной кампании это была борьба со мной. Они почему-то считали меня (как оказалось, верно) основным конкурентом, хотя кандидатов было порядка 15 человек на округ. Но у них было много денег, и они профинансировали кампанию против меня, но она сработала на меня. В агитационный период они положили в каждый почтовый ящик по цветной газете, на одной стороне которой была информация об их кандидате Исмагилове, а на другой – какой я плохой. Собственно говоря, многие избиратели мою фамилию увидели благодаря этому. Но, поскольку никто не знал тогда, как кто себя поведет на выборах, эта кампания сработала мне в плюс. Но была также и поддержка Собчака, Басилашвили и других известных людей.

— Самым удивительным на тех выборах стало то, что по спискам победу одержала ЛДПР. За счет чего так получилось? Это было протестное голосование?

— Я думаю, что это была первая организованная партия по стандартам выборов: нашли деньги, нашли лидера и так далее. Я помню, что когда я работал с избирателями, избиратели требовали автоматы, это были не шутки. Был очень негативный фон, избиратели хотели навести порядок сами с оружием в руках. То есть была очень нервная обстановка. На фоне этой нервной обстановки ЛДПР и получила свои голоса, как мне кажется.

— Существует мнение, что Борис Ельцин дистанцировался от выборов, не оказав ни одной из демократических партий поддержки, за счет чего они были многочисленны и разобщены. Как Вы думаете, почему он так поступил? 

— У Ельцина тогда был очень большой антирейтинг. Похвала Ельцина тогда, скорее, отняла бы голоса, чем дала. И мы, кто избирался, это чувствовали все. Тогда вообще наша кампания строилась на том, что мы утверждали, что «Выбор России» — с Ельциным, а избиратель спрашивал, мол, Ельцин же не говорит на этот счет ничего. Поэтому, тут все довольно просто, как мне кажется. И сейчас если у какого-то губернатора плохо с рейтингом, он предпочитает дистанцироваться от выборов.

— Покончив с выборами, перейдем в зал заседаний. Там в самом начале тоже довольно удивительная вещь произошла: главой нижней палаты парламента стал не самый высокопоставленный член не самой большой фракции в Думе – Иван Рыбкин от Аграрной партии России. Как Вы думаете, почему так случилось?

— Фракций в Думе было много и разных, за ними стояли разные силы, и Рыбкин был назначен по принципу назначения наименее опасного ведущего заседания Госдумы, такого нейтрала. В балансе сил, которые сложились, сам Рыбкин и его партия были наименее безобидными. Ведь ситуация была такова, что если бы выбрали коммуниста, то возмутились бы демократы, если бы демократа – то возмутились бы коммунисты. И вот, принцип, что спикер не принимает решения, а просто ведет заседания, привел к формированию довольно слабой фигуры в качестве ведущей. Но я обращу внимание, что в нашей истории это обычное дело: Хрущева, например, избирали в качестве слабой фигуры, Брежнева и других.

— Как Вам кажется, в процессе руководства нижней палатой парламента, он вырос над собой, стал более профессионален?

— Да, он изменился. Даже мне давал слово, как независимому депутату. Он довольно профессионально вел заседания. Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы судить, вырос он над собой или нет, но то, что в нем не ошиблись как в профессионале – факт.

— Ходили слухи, что со стороны исполнительной власти на депутатов оказывается давление. Однако Ваш коллега – Анатолий Грешневиков – как и ряд других, в интервью говорил, что не столько давление оказывалось, сколько депутатов подкупали. Это так?

— Согласен с коллегой. Давления не было. То есть, что такое давление? Давление – это когда возбуждают незаконные уголовные дела, как-то выкручивают руки бизнесу, который тогда был у многих депутатов. Вот такого не было. Кнута не было, а пряник – был. И пряников было много. В Думе была довольно интересная структура. Почти за всеми депутатами стояли американские кураторы. У некоторых сознательно, у некоторых – нет. Также я помню, что когда избирали главу Центробанка, было в Думе два центра подкупа, и многие депутаты их использовали. В одном кабинете платили олигархи, которые вели своего кандидата на этот пост, а в другой – раздавали деньги по линии бизнеса, связанного с властью, которых нельзя назвать олигархами: красные директора и прочие. И там, и там платили деньги, и стоил голос что-то порядка 3000 долларов США.

— В первой Думе КПРФ для того, чтобы принять или провалить закон довольно легко шла на кооперацию с ЛДПР, несмотря на всю антикоммунистическую риторику ее лидера. Еще проще она кооперировалась с Аграрной партией. Почему эти тандемы составлялись так довольно просто?

— Потому, что первая Госдума была сформирована по англо-саксонскому типу, то есть в ней было достаточно липовых партий. Мы понимаем, что существенной части партий уже нет. Для Жириновского же это бизнес, ничего более. Где лучше конфигурация и меньше рисков (сейчас понятно, что есть риски: можно взять деньги, но попасть под административный каток), там находится он. Эта партия изначально так строилась: без идеологии, но с мощной пропагандой. Он же, как артист в театре, когда есть артист, который читает роль, но есть в то же время человек, который живет своей жизнью. До работы у него свои мысли и убеждения, а на работе – он ЛДПРовец, ПРЕСовец или КПРФовец. И первая Госдума была в этом плане шоковая, что ли, так как мы впервые тогда увидели этот артистический проект.

— А почему тогда у демократов почти не получались или получались, но со скрипом тандемы, при всей схожести их идеологии? 

— Центр принятия решений. У КПРФ и ЛДПР центр принятия решений ближе непосредственно к Госдуме. Это были конъюнктурщики, но конъюнктурщики в быстро принимаемом ключе, они быстро встраивались в конструкцию. У так называемых демократов не было центра принятия решений, так как Гайдар и Чубайс консультировались в американском посольстве, поэтому у них шло запоздание с принятием решений.

Ельцин же тогда был никто. Только во второй половине первой Думы начал формироваться проельцинский вектор в парламенте, а до этого дружить с президентом было «западло». Именно на второй год первой Думы начали появляться депутатские группы, которые позиционировали себя, как близкие к Ельцину.

— В октябре 1993 года Вы были протии Ельцина, а потом вошли в группу, которая позиционировала себя, как однозначно поддерживающая президента. Как так получилось?

— Название у депутатской группы была «Стабильность». То есть мотивация в группе была, как и сейчас, когда мы ведем борьбу с «оранжевой» революцией и «оранжевой» интервенцией, то есть в системе ценностей для меня стабильность государства стояла выше, чем какие-то практические цели. Мы понимали, что только что был расстрелян парламент, и это могло произойти опять и опять, и опять… Поэтому, было желание стабилизировать государство.

Кроме того, группа была маленькая, она имела не более 10 процентов голосов, она не влияла ни на что, а просто демонстрировала вектор стабильности. Поэтому, тогда, пометавшись между одной фракцией и двумя группами, я остановился на ней. Тогда, кстати, была принята поправка в регламент, что депутат обязан быть или во фракции, или в группе. Я сначала записался в две группы, чтобы продолжать быть независимым. Потом, через месяца три, была принята еще одна поправка в регламент, что нужно быть только в одной группе или одной фракции. В результате, в группе «Стабильность» я оказался по соображениям безопасности, а не политического курса.

— Вы же потом вернулись в ПРЕС…

— Я все время маневрировал между ПРЕСом, группой Бориса Федорова, Новой региональной политикой, чтобы быть независимым. Приходилось придумывать методы движения между ними, чтобы не исполнять механизмы фракционной дисциплины, так как эти механизмы тогда жестко ставились. Если же у меня возникал конфликт с группой по поводу голосований или дисциплины, то я оттуда уходил. Из-за этого, в том числе, я поменял четыре группы.

— Вы такой конфликтный человек?

— Нет, я не конфликтный человек, я просто считал, что я должен быть независим от конъюнктуры, выполнять наказы избирателей. Поэтому, конфликты были по политическим соображениям.

— Как Вы думаете, почему первая Дума была избрана на два года?

— Я думаю, что в этом была логика: хотели поставить работу Госдумы, но не знали, что из этого получится, и за два года можно было сделать значительно меньше ошибок, чем за четыре. Я служил в Афганистане когда-то, где год шел за два, а первая Госдума, с политической точки зрения, была одна за три Думы. Так что, расчет был правильный.

— В своем приветственном выступлении на первом заседании первой Госдумы тогдашний премьер, Черномырдин, призвал депутатов исключить из лексикона народных избранников слова «нетерпимость» и «нетерпение». Как Вы считаете, депутаты были терпимы друг к другу?

— Большинство – да. Были, конечно, стычки, Жириновский таскал женщину-депутата за волосы, но я бы не сказал, что это относилось ко всей работе Госдумы. Это было исключение. Все собирались воевать словом, а не кулаками, и в этом смысле Дума нормально отработала.

— Кстати, про слова: первая Дума была местом для дискуссий?

— На пленарных заседаниях первой Думы дискуссий почти-то и не было, сказать было нечего, не было особого понимания процесса и того, что происходит со страной. Я вцепился в идею независимости потому, что идеи системных вопросов еще не звучали. Первая Дума была раскачкой всех последующих созывов, она притиралась к политической системе, поэтому, большого вклада в стратегию развития страны эта Дума не внесла.

— В последующих созывах дискуссий стало меньше или больше?

— Первая Дума сформировала механизмы дискуссии. В парламенте 450 депутатов, поэтому механизм дискуссии – это комитеты, комиссии, рабочие группы, это слушания, круглые столы. Первая Дума это все сформировала, в ней только придумывали, как это все делать.

— Некоторые эксперты считают, что смысл первой Госдумы состоял в том, чтобы принять выборное законодательство, и на этом они считают функцию парламента законченной. Вы согласны с этим тезисом?

— В целом, первая Госдума формировала постконституционное законодательство, создавала эти механизмы. Сейчас у нас что-то порядка 4000 законов. 200-300 из них – это заслуга первой Госдумы, в том числе и избирательное законодательство.

— Традиционный вопрос, который я буду задавать всем, с кем беседую. Продолжите фразу: «Госдума России первого созыва – это:…»?

— … Это оргкомитет парламента Российской Федерации.

http://www.rapsinews.ru/legislation_publication/20170414/278248170.html

популярный интернет



comments powered by HyperComments

Еще по теме

Популярное Видео
Архив
Новости ОНЛАЙН
Россия 24lifenews
Авиабилеты и Отели